Вячеслав Раков, историк, культуролог, поэт, рассказал о жизни в условиях плоского мира и пермском психотипе

Насколько сложно отдельному человеку выстраивать собственную идентичность?

— Для человека, как и для всего сообщества, эта потребность более чем настоятельна. Прежде всего потому, что мы живём в массовом обществе, где человек себе, мягко говоря, не вполне принадлежит. Он считает себя свободным, а между тем его сознание становится объектом политических и идеологических манипуляций. В отличие от регламентированных обществ прошлого давление на человека, казалось бы, ослабло. Однако сейчас «дирижировать» массами и индивидами можно, не прибегая к насилию — посредством современной культуры внушения, тех же СМИ. Вот почему обрести полноценную идентичность стало, я бы сказал, сложнее, чем прежде. Современное общество в моих глазах предстаёт этаким киплинговским Ка, превращающим нас в бандерлогов. Противиться этому суггестивному напору сейчас сложнее, чем когда бы то ни было.

Какое место в этой системе идентичности занимает национальное или территориальное самосознание?

— Каждый народ ищет свои пути к себе, которые обусловлены в том числе своеобразием культуры и природного ландшафта. Их в любом случае нельзя обойти. Они, если хотите, выполняют роль тела (ландшафт) или психической конституции (культура), данными нам от рождения. Я могу работать только с тем материалом, которым располагаю. Вырваться за его пределы сложно, хотя, вероятно, и нелишне. Но порой мы используем лишь то, что нам дано, не трансцендируя себя за пределы локальной природно-культурной ниши.

Природа, культура и история Прикамья достаточно богаты и многообразны, чтобы позволить нам осознать себя в большом, российском, культурном пространстве. Всё зависит от того, насколько мы восприимчивы ландшафту, культурно-историческим памятникам и традициям.

Не находится ли пермская идентичность в свёрнутом состоянии, не ждёт ли, пока её кто-нибудь развернёт?

— До недавнего времени так оно и было. Но, начиная с середины 90-х годов прошлого века, происходит всплеск рефлексии по поводу нашей региональной идентичности. Я объясняю это тем, что российский центр тогда на какое-то время «отпустил» провинцию, которая впервые за многие десятилетия получила возможность начать размышлять о своём кровном. Неслучайно именно в это время возникла идея создания Уральской республики — разумеется, утопичная и, более того, исторически не приемлемая для России. Тем не менее, это был один из симптомов — избыточно радикальный — восстановления местной памяти. Среди тех, кто попытался более или менее внятно артикулировать «пермскую идею» или «уральскую матрицу», были Владимир Абашев и Алексей Иванов. С этого времени мы стали рефлексирующим локальным сообществом. В результате за последние двадцать лет в самосознании Перми сделан существенный шаг вперёд. Хотя, надо признать, большинству населения Урала это пока не слишком интересно. Мы, нынешние, живём в плоском мире, лишённом высоты и глубины. И здесь большинство из нас проигрывает людям традиционной эпохи, жившим в более объёмном и сложном мире — в 3D-реальности, если можно так сказать. Поэтому нам труднее ощутить экзистенциальную нить, связывающую нас с нашей малой родиной.

За последние двадцать лет в самосознании Перми сделан существенный шаг вперёд. Хотя, надо признать, большинству населения Урала это пока не слишком интересно

Какие черты характера предписывает пермская среда?

— Урал изначально был окраиной обитаемого тогда мира. Находившаяся за ним Сибирь уже не была населённым культурным космосом. На эту окраину приходили казаки, беглые, здесь нашли свой приют старообрядцы. Это сообщило Уралу определённое своеобразие, которое, в частности, воплощено в том, что я называю «архетипом скита». Скит — это не только внешнее, но и внутреннее убежище. Поэтому уральский характер (матрица) включает в себя определённую независимость и свободу от центра. Те же старообрядцы были единственным сообществом в России, которое не фетишизировало государство и политическую власть. К этому нужно добавить то, что Алексей Иванов назвал «горнозаводской цивилизацией». Но мы с ним несколько по-разному её понимаем.

Алексей Иванов считает, что эта цивилизация легла в основу уральской матрицы, и это во многом так. Между тем, мне кажется, что в XVIII веке на Урале произошла регрессивная экофольклорная мутация, была разорвана связь между человеком и землёй, что привело к сбою органически-естественного хода истории. Алексей Иванов это отмечал, но скорее в плане чистой констатации. Мне же кажется, что уральский сценарий заключает в себе скрытый драматизм (трагизм?), подчас становящийся явным. «Горнозаводская» матрица наложила свой отпечаток на наш характер. Она порождала в людях, в частности, то, что я называю комплексами чужой земли и безродности. То есть значительная часть населения Урала не считала эту землю своей. Урал был «проходным двором» из центра в Сибирь и с юга на север. Всё находилось в движении, поэтому здесь не сложилось устойчивых этнокультурных ниш.

Начиная с советского времени, традиционному уральскому характеру с его влечением к внутренней свободе и с его этнокультурным колоритом пришлось отойти в тень

С XVIII века Урал стал индустриальной колонией. На наших заводах работали оторванные от земли крестьяне и всякого рода маргинализованный люд.  Долгие годы Урал был особым местом: закрытым, со своими внутренними правилами, правдами и неправдами. В советское время, по справедливому замечанию Алексея Иванова, уральская матрица была воссоздана заново, но с очевидными брутальными поправками. Поправками на «неволю». И прежде «неволя» отличала уральскую историю, сейчас же к её колониальной составляющей добавилась «зона». Начиная с советского времени, традиционному уральскому характеру с его влечением к внутренней свободе и с его этнокультурным колоритом пришлось отойти в тень. Хотя вполне искоренить эти особенности советскому времени, на мой взгляд, всё же не удалось. Уральская матрица, пусть и в новой версии, устояла, пережила советскую эпоху и унаследована нами.

Получается размытая идентичность?

— Да, действительно, можно говорить об известной неорганичности исторического и культурного развития Урала, парадоксальном сочетании свободы и неволи, предприимчивости и неорганичности, закрытости («закрытые» заводы Демидовых и «закрытые города» советского времени) и открытости в форме особой, уральской технической изобретательности. В итоге сформировался специфический уральский психотип, представленный людьми с «изюминкой»: среда отложила отпечаток не только на их психику, но и морфологию тела. Последнее ещё заметно по фильму «Волга-Волга». Впрочем, советский Урал многое срезал. В это время, повторю, мы вернулись не только к колониальному XVIII веку, но и к принудительному труду новых крепостных. Зоны стали соседствовать с промышленными предприятиями. Я вижу в этом крайнюю форму неорганичности.

Может, проблема нашей идентичности в том и заключается, что есть два полюса: свободы и несвободы?

— Если огрублять, то да. С одной стороны, отдалённость от центра и изначальная внутренняя независимость. С другой, опыт индустриальной колонии и зоны (крепостничества). Но именно нашим заводам мы обязаны тем, что сейчас у нас водятся какие-то деньги. И стоит деиндустриализовать Пермский край, как здесь ничего не останется. Кстати, эти процессы начались в 90-е годы. А сейчас всё возвращается на круги своя, наши заводы снова работают на «оборонку». У нас (и в нас) постоянно идёт диалог между неволей и неким (пред)ощущением собственной особенности и непохожести на остальных. В этом смысле мы живём с переломом, но не открытым, а скорее закрытым. Мы не хотим быть «зоной», но она, к сожалению, присутствует в нашем сознании и подсознании. В то же время, обратной стороной нашей «неорганичности» являлось и является наше своеобразное чувство свободы и открытости новому.

Беседовал Максим Черепанов