Историк общественной мысли Андрей Тесля напомнил «Пермской трибуне» о споре славянофилов и западников. И порассуждал о возможности «кастинга» на национальную идею сегодня.

Андрей Тесля — кандидат философских наук, доцент кафедры философии и культурологии Тихоокеанского госуниверситета (Хабаровск).

Андрей Тесля — кандидат философских наук, доцент кафедры философии и культурологии Тихоокеанского госуниверситета (Хабаровск).

Насколько широкий масштаб приобрёл спор славянофилов и западников?

— Сам по себе спор был довольно сложно сконструирован. Вначале преимущественно слышен голос Виссариона Белинского и его круга. Можно сказать, что именно он обозначил в публичном пространстве эти две противоположные позиции, закрепил за оппонентами их имя. Однако подобное размежевание взглядов было вполне характерно для того времени, достаточно вспомнить повесть графа Сологуба «Тарантас». Иначе говоря, если собственно спор западников и славянофилов — это вполне конкретный исторический сюжет, то противопоставление воззрений, которые можно условно охарактеризовать как западнические и славянофильские, является к этому времени уже общим местом.

Славянофильство и западничество является универсальной антитезой вплоть до второй половины 50-х годов XIX века, когда будет казаться, что линии размежевания пролегают уже по другим основаниям. И противопоставление вновь сделается претендующим на основополагающее в 90-е годы XIX века, когда славянофильство начнёт отождествляться уже с консервативной программой, с тем, что тогда многие будут связывать с официальной идеологией или с одним из её подвариантов. Тогда же Милюков станет писать о западничестве и славянофильстве, делая их практически вневременными феноменами, вековым спором русского мира. Но размежевание здесь проходит уже между сторонниками прогрессивных и регрессивных взглядов, между теми, кто за реформы и против них, либералами и охранителями и тому подобными кличками. Разумеется, такое разделение уже очень далеко от размежевания эпохи Белинского, хотя наименования этих кругов остались прежними. Создаётся ряд отождествлений: «славянофил = москвофил = охранитель = консерватор = ретроград», где все слова едва ли не взаимозаменимы — и тем самым утрачивают большую часть смысла.

Полемика славянофилов и западников — это спор по поводу политического проекта или исторического наследия?

— Эти вещи здесь сложно противопоставить. Но образ будущего, безусловно, придавал актуальность спору, а значит, и задавал ему политическую перспективу. Ведь любой большой исторический нарратив является пробросом в будущее, потому что историческое для нас — это не только осмысление прошлого, но и определение его значимости для современников.
Однако, на мой взгляд, историческое в этом споре второстепенно. Примечательно, что с обеих сторон дискуссии в числе активных участников почти не было историков, а те, что были, не играли ведущих ролей. И здесь преобладало философское и публицистическое начало. Но это мышление свойственный эпохе: когда построение круга рассуждений обязательно осуществляется через историю, через работу с ней.

При этом славянофилы были выходцами (в отличие от западников, весьма разнородных по составу) из среды среднего дворянства, то есть людей, с одной стороны, помещённых и потому легко помещающих себя в традицию, с другой, мыслящие в государственной рамке. Стандартная карьера для людей этого круга — достижение довольно высоких должностей на военной или гражданской службе, начальника департамента, товарища министра и тому подобное. Соответственно, они были знакомы, близки, «своими» для генералов, министров, сенаторов — последние принадлежали к той же среде, что и славянофилы, выбравшие другой жизненный путь, совершенно не типичный для своего окружения.

Сопоставляя их в этом отношении с западниками, можно сразу же отметить, что последние как целое гораздо ближе к тем, кто впоследствии стал называть себя «интеллигенцией». Они дистанцированы от центров принятия государственных решений, это совершенно не их опыт — не опыт их среды, взросления, воспитания, и это во многом определяло их рамку мышления. То, что у славянофилов a priori обсуждается в перспективе стать государственным решением, правительственной политикой, у западников ограничивается самоценностью, автономной позицией. То есть для западников это была преимущественно интеллектуальная конструкция.

Но для подтверждения такой точки зрения использовалась в основном историческая аргументация?

тарантас— Да, но здесь есть важный момент. Это действительно «использование» истории, но добросовестное. То есть они не подгоняли исторические факты под свои цели и задачи. В этой связи есть смысл напомнить эпизод из биографии Ивана Аксакова, когда он в один момент, уже в зрелом возрасте, обращается к изучению исторических документов и с разочарованием отмечает, что не находит в них подтверждения тому, чему хотел, а напротив, вынужден признать справедливость противоположных выводов. Историческое обладает здесь самоценностью. Это не пространство, где черпаются аргументы для подтверждения собственной позиции, а выбивающиеся из этого ряда факты отметаются. И славянофилы, и западники уверены, что объективная история на их стороне. Они относятся к прошлому, как к чему-то действительному, что существует всерьёз. Поэтому их идейная позиция не сиюминутна, а всерьёз претендует на то, чтобы быть верифицированной историей. Поэтому для участников спора речь шла не о выборе в рамках политической борьбы за влияние в течение нескольких лет, а между тем, что считать истинной исторического процесса.

То есть это не было спором за политические дивиденды?

— Они здесь не отрицаются, но и не являются целью, которая оправдывает всё. Какова общая канва размышлений участников? «Если я мыслю истинно с точки зрения исторического процесса, если я постиг замысел Мирового Духа, Божий замысел, то в конечном счёте правда будет на моей стороне. А поскольку история — это шествие смысла по миру, то правым я окажусь и с точки зрения политической, — не с точки зрения сиюминутного успеха, но движения в истинном направлении, я стал, если угодно, одним из подручных «крота мировой истории», который «роет медленно».

Можно ли западников и славянофилов развести по привычным углам политической борьбы либералов и консерваторов?

— Здесь стоит определиться только со славянофилами, которых до сих пор иногда воспринимают как консерваторов. Если мы говорим о классическом славянофильстве в интерпретации Хомякова, Киреевского и Аксакова, то назвать их консерваторами крайне затруднительно. Они разделяют в целом систему либеральных взглядов (в смысле европейского либерализма 1815–1848 годов). Если угодно, то можно проследить, как они дрейфуют в дальнейшем по мере становления славянофильства к консервативному либерализму или либеральному консерватизму, для кого что первичнее. В 40–50-е годы XIX века — это, несомненно, круг либерально настроенных людей. Дело здесь не в непривычности такой точки зрения. Она как раз уже давно является общим местом в историографии, а в том, что это не так в публичном восприятии. Но это скорее проблема такого восприятия, а не науки.

И в славянофильстве действительно сильна составляющая, которая станет существенной для российского консерватизма, а именно — сдвиг вправо.

Возможно назвать славянофилов традиционалистами?

— Это забавный вопрос, потому что традиционализм относительно новое течение, которое формируется с конца XIX века, связано с именем Рене Генона. Поэтому назвать славянофилов не получится так хронологически.

Но о традиционализме можно говорить как об одном из интеллектуальных течений, реагирующих на кризис традиций. В этом смысле традиционализм, впрочем, как и консерватизм, актуализируется тогда, когда привычная реальность становится хрупкой. В обычной обстановке традиции для нас просто есть, более того, для нас не является проблемой их менять — вполне традиционным образом. Мы начинаем их сознательно защищать только тогда, когда из частностей они перерастают в проблему отношения к традиционному как таковому, когда традиции, собственно, исчезли — так что традиционализм возникает в связи с отсутствием традиции, и нет никакой логической необходимости, чтобы та самая «традиция», которую пытаются «возродить», существовала когда-либо: едва ли не всё, что мы сейчас называем традициями, — недавнего изобретения.

Кто назвал славянофилов и западников таковыми?

— Отчасти они сами себя так называли. Впрочем, это, безусловно, не самоназвание. Славянофилов так обозначил Виссарион Белинский в начале 40-х годов XIX века, имея в виду московских славянофилов (Хомяков, Киреевский). Само название здесь носит курьёзный оттенок, как нечто не заслуживающее серьёзного обсуждения — по связи с высмеянной ранее арзамасцами «Беседой…» адмирала Шишкова, сопоставление с тем, что само по себе воспринималось как архаичное и нелепое. При этом «славянофильство» как ярлык впоследствии становится довольно привычным, и раз уж это стало общеупотребимым, то многие из славянофилов не видят смысла бороться «из-за слов», начинают всё чаще сами себя так называть.

Западники же были так поименованы своими оппонентами, в том числе и славянофилами. Но в отличие от широко распространённого мнения западники не говорят о том, что Россия не имеет ничего специфического и должна попросту воспроизводить существующие западные модели, такая оценка в корне неверна. Они говорили о том, что существует единая мировая история. В этом смысле России надлежит вписаться в общую мировую культуру, которая и представлена Западом — она должна стать его частью. Не стоит также буквально понимать и славянофильство. Для них не славяне выступают центральным моментом рассуждений, а то, что славянскому миру через Россию и при её помощи суждено сказать своё слово в мировой истории.

Мы скорее можем рассуждать о том, должна ли Россия стать лишь одним из голосов европейского мира или мы представляем «четвёртую мировую эпоху»

И здесь мы скорее можем рассуждать о том, должна ли Россия стать лишь одним из голосов европейского мира или мы представляем «четвёртую мировую эпоху».

Справедливо утверждать, что центральным местом этого спора стал национальный вопрос?

— Да. Причём славянофилы являют собой довольно типичный для этого времени вариант романтического национализма. Если упрощать, то фактически славянофильский национальный проект заключается в том, чтобы осуществить конверсию национального через конфессиональное. И славянофильство предполагает, с одной стороны, включение конфессиональной привязки в национальную. С другой, сама конфессиональная идентичность должна стать индивидуальной.

Именно поэтому в николаевскую эпоху власть воспринимала славянофильство как потенциально значимого противника, в отличие от западничества. Последние принципиально не расходятся с имперской моделью, тогда как славянофильство в корне противостоит ей. Для западников же империя является главным субъектом модернизации, выступая, по сути, «единственным европейцем» в стране. Но империя в их представлении должна быть максимально нейтральным образованием, а именно надрелигиозной и надсословной.

Можно ли сказать, что и сам период конца первой половины XIX века располагал к рефлексии по поводу возможных национальных и государственных скреп?

— Да, конечно. Ведь если мы говорим о национальном проекте, то всегда возникает вопрос: на какой основе мы будем собирать нацию. Если брать парадоксальную формулировку, то можно сказать, что это было периодом кастинга на национальную идею. Пробы того, что может выступить такими скрепами, и что из этого эффективнее.

Почему подобная дискуссия началась именно в это время?

— Возникает необходимость политического соучастия, формирования гражданского статуса, гражданского сознания. Если сильно огрублять, то в этот период формируется новая реальность, которая, например, требует массовой армии, то есть всеобщего призыва. Война окончательно перестаёт быть делом исключительно профессионалов. Появляются те, кто не является военными на протяжении всей жизни. Это обычные люди, граждане, которые в определённый момент идут на войну, становятся солдатами, а после возвращаются к мирной жизни.

Люди должны не просто понимать, зачем они идут на войну, но и ощущать себя сообществом — война должна восприниматься как «наша война»

Более того, люди должны не просто понимать, зачем они идут на войну, но и ощущать себя сообществом — война должна восприниматься как «наша война». Здесь и возникает непосредственная привязка к политическому целому. Ведь это целое может потребовать от меня самого дорогого — жизни. Так что, например, если нужна такая массовая армия граждан, то необходимо и соответствующее сознание. А если у вас нет такой армии, то вы не способны противостоять тому, кто ею обладает, — у вас элементарно не будет возможности выставить соответствующее количество полков.

Имеются ли сегодня предпосылки для необходимости проговаривания  причастности к политическому целому?

— В современном мире сейчас не требуются массовые армии, теперь не нужны солдаты в огромном количестве, а необходимы высококлассные специалисты, управляющие дронами. Но тут есть подвох. Если оказывается, что нам не нужны солдаты, то это означает, что у нас нет потребности в подобном политическом участии. Стоит понимать, если нация требует от тебя рисковать собственной жизнью, то это означает, что и у тебя появляются права по отношению к ней, ты вправе требовать. Если же мы радуемся тому, что к нам подобные обязательства не предъявляются, то и с нашей стороны определённый объём притязаний должен отпасть.

Вероятность возникновения аналогичного спора в России сохраняется?

— Затруднюсь ответить категорично — это тема для отдельного разговора. Но если тот или иной набор вопросов нуждается в удовлетворении, то для ответа на них обязательно найдётся какая-либо конкретная форма. Это может быть аналог спора славянофилов и западников или же нечто совершенно иное. Таким ответом на «большие» вопросы может стать и формирование нации. И тут мы снова неизбежно обратимся к истории. Но здесь возникает важный момент. Оказывается, что история формирования нации у каждой нации своя — нет единого пути и единственного решения.