24 июля 2016 года исполнилось сто лет со дня рождения замечательной русской писательницы, княгини Ольги Александровны Волконской (1916–1977), человека удивительной судьбы. В раннем детстве она, представительница известного дворянского рода, дочь белого офицера А. П. Грекова, оказалась в эмиграции. С детских лет, как и многие эмигрантские дети, Ольга была вынуждена работать, но сумела получить прекрасное образование. Несколько лет ей даже удалось учиться в знаменитой Сорбонне. В 30-е годы Грековы переехали в Аргентину. Там Ольга Грекова вышла замуж за морского офицера-эмигранта, ветерана Белого движения князя Ю. Н. Волконского. Брак оказался неудачным, через несколько лет супруги расстались.

Там же, в Аргентине, княгиня Волконская стала писательницей, получила признание как в эмигрантских, так и в местных аргентинских кругах. В 1949 году она переехала в Чехословакию, откуда спустя 11 лет вернулась на родину и поселилась в Перми. В нашем городе и прошла вся её дальнейшая жизнь.

В Перми княгиня Ольга Волконская опубликовала две книги, ставшие ярким явлением на отечественном литературном небосклоне. Первая — сборник рассказов и повестей «Фиалки и волки», рассказывающих о жизни простых людей в зарубежных «капиталистических джунглях», порядки которых писательница прекрасно ощутила на себе. Вторая книга — повесть «Пермская рябинка», герой которой, русский эмигрант князь Хованский, возвращается на родину, явно наделена автобиографическими чертами. Помимо этого, княгиня Волконская написала в Перми немало других произведений (рассказов, повестей, романов, пьес), но они так и остались неопубликованными, до сих пор ожидая своих издателей и читателей. К сожалению, в настоящее время имя прекрасной писательницы незаслуженно забыто не только в целом в России, но даже в ставшей для неё родной Перми.

В попытке исправить эту вопиющую несправедливость, мы публикуем в сокращении её автобиографию. Документ, составленный княгиней Волконской, по-видимому, в 50-е годы в Чехословакии, ещё до переезда в СССР, не имеет окончания и обрывается на событиях 1951 года. Публикацию мы сопровождаем фотографиями. Автобиография и отобранные фотографии княгини Ольги Волконской публикуются впервые. Они хранятся в её личном фонде в Государственном архиве Пермского края, сотрудникам которого мы выражаем признательность за помощь в сборе материалов.

Дмитрий Софьин

 

Я родилась 11 (24) июля 1916 года в имении отца под Царицыном (Сталинградом). Отец, Александр Петрович Греков, учился в Петербургском университете, мечтал стать переводчиком древних классиков. Мать, Маргарита Владимировна Перфилова, — дочь помещицы из «бедных». Во время революции отец находился в Новочеркасске, о событиях знал только то, что писали белогвардейские газеты, и «пошёл спасать Россию». Ни в каких карательных экспедициях не участвовал, солдаты его любили.

В 1920 году он с матерью и тремя детьми (мной, Владимиром и Львом) выехали из Крыма в Константинополь. Нашу жизнь там я уже помню — мы жили в одной комнате, отец работал столяром, мать — уборщицей. Нас отдали в эмигрантскую школу.

Ольга Грекова в 17 лет. Париж, июнь 1934 г.

Ольга Грекова в 17 лет. Париж, июнь 1934 г.

В 1923 году мы переехали во Францию (Марсель), где отец опять работал столяром, а жили мы в бараке. Потом мать с нами поехала на сбор винограда, отец в Лион, искать работы. Мне было семь лет, я впервые работала для заработка. Отец устроился на автомобильный завод; в Лионе мы жили в одной комнате, учились в бесплатной французской школе. Я помню ощущение потерянности в школе, где я была единственной иностранкой из самых бедных, помню дискриминацию — учителя выделяли учениц из мелкой буржуазии.

В 1925 году мы переехали в Нормандию, в фабричный посёлок Друатекур, где отец работал на фабрике роялей. Владимир ездил в школу в город Жизор, нам со Львом мать давала уроки сама. Отца соработники всегда любили. В это время мы с Владимиром начали писать стихи.

В 1927 году мы переехали в Париж, там нас отдали в русскую школу, мать поступила швеёй в мастерскую игрушек, отец долго не находил работы. Помню, как раз вечером он разрыдался и как меня это потрясло. Потом он устроился столяром в компанию спальных вагонов.

В школьные годы по вечерам мы работали с матерью, делая игрушки, на каникулах я работала в библиотеке. В 1933 году, кончив школу, я бросилась искать, для чего жить. Я была убеждена, что буду писателем, и в том безвоздушном пространстве, в котором мы жили, это не казалось абсурдным. Я попробовала поверить в Бога — не вышло. Стала искать истины в политике, побывала раз у младороссов (разновидность фашизма), в «Общевоинском союзе» — там меня немедленно назвали «советским агентом». Дольше всего (пять-шесть месяцев) я бывала у «национал-максималистов» (разновидность эсеров), но записана не была и ушла, разочаровавшись в политике.

Работала я сначала в мастерской игрушек, где мать в то время была швеёй, потом, когда меня выгнали «за дерзость», пошла убирать по утрам конторы. В 1933 году я поступила в Сорбонну и там увлеклась «чистой наукой» психологией.

Отец несколько лет был без работы, Владимир работал фотографом (учился роялю, бросил из-за бесперспективности), Лев и мать работали в другой мастерской игрушек — мать была моделисткой. Хозяин предложил работу мне — я не могла жить на счёт родных, и хотя знала, что по окончании учёбы мне всё равно придётся работать на заводе, это было для меня страшным ударом.

Отец А. П. Греков в студенческие годы. Санкт-Петербург, 1907-1908 гг.

Отец А. П. Греков в студенческие годы. Санкт-Петербург, 1907-1908 гг.

Буржуазная французская полиция одинаково преследовала всех иностранных рабочих. Пока мы были маленькими, мы жили впроголодь. Когда мы выросли, встала мысль — уехать. Единственная страна, пускавшая эмигрантов, был Парагвай, мы начали копить деньги на отъезд. В последний момент хозяин игрушечной мастерской дал матери фиктивное удостоверение, что мы едем открывать отделение его фабрики в Аргентине, из-за этого нам была дана виза.

В Париже мы жили почти исключительно среди таких же деклассированных, как мы сами. В Аргентине белых русских было мало, большинство жило очень буржуазно, и к нам, плохо одетым и без денег, они отнеслись свысока. Отец устроился столяром, Владимир — ретушёром, Лев — чернорабочим, мы с матерью делали игрушки. Понемногу мы стали работать на игрушках всей семьёй. Для изучения испанского языка я пошла в вечернюю школу.

Мать М. В. Грекова. 1916 г.

Мать М. В. Грекова. 1916 г.

В 1939 году мы купили в рассрочку участок земли за 20 километров от Буэнос-Айреса в рабочем посёлке Лаважоль. Дом отец и братья строили сами, он так и остался недостроенным. Когда началась война в Европе, несколько крупных торговцев предлагали нам капитал для мастерской, мы побоялись идти в кабалу, но так как начались заказы, стали давать работу соседкам. Помня, как мы сами были рабочими, мы не хотели зарабатывать на зарплате, в результате зарабатывали только на текущие расходы.

Занятия в школе мне пришлось прекратить из-за расстояния. В это время мой жених, русский, студент медицины, решил жениться на другой, объяснив, что у неё есть деньги на оборудование врачебного кабинета. Я в то время развозила по городу огромные пакеты с игрушками, причём рабочие мне помогали, а хорошо одетые люди шарахались от меня. Мотивировка расставания произвела на меня сильное впечатление. В это время за мной стал ухаживать Ю. Н. Волконский, почти на 25 лет старше меня — два раза я ему отказала, на третий согласилась, решив, что буду иметь хоть нормальную жизнь, семью. Мне было 24 года, я была невероятно наивна.

Война на западе взволновала меня, но не заставила пересмотреть никаких позиций. Переломом был день 22 июня 1941 года. Начало войны, ужас перед наступлением нацистов, первое время — неуверенность в обороноспособности Красной армии, и главное — сознание невозможности помочь Родине было страшной встряской. Решив писать в Вашингтон (единственное советское представительство, известное мне в Америке), чтобы проситься на фронт, я впервые поняла, что даже не умею написать по-русски письмо. Узнав, что на все просьбы такого рода отвечалось отказом, я не послала письма.

В августе 1941 года я вышла замуж за Ю. Н. Волконского. Мастерская давала мало, надежды на университет не было. К концу 1941 года я сломала себе кройкой руку. Продолжать так жить я не могла и решила осуществить главную свою мечту — писать.

Я начала писать книгу о русской поэзии по-испански, который изучала самостоятельно, как и испанскую машинку, питаясь на счёт родителей (на счёт мужа я не жила никогда). В 1942 году я переехала с мужем в город, стала подрабатывать уроками языков, жила впроголодь. В это время я сделала то, что считаю единственной сознательной подлостью, сделанной мной в жизни: использовала титул мужа, чтобы открыть себе дорогу в журналистический мир. Это дало мне совершенно новый опыт общения «неравных» с буржуазией и буржуазной интеллигенцией. В остальном титул мне только помешал найти правильный путь.

Группа эмигрантов создала комитет помощи Родине, в него вошла и я. Материально я могла сделать мало, и решила написать книгу в пользу Красного Креста. Об этом узнали в компартии, и я на частной квартире встретилась с человеком, который от имени партии заявил мне, что если я напишу то, что мне скажут, я получу деньги и известность, а если не то — мне будет плохо. Я не понимала, кем я была в его глазах, и приняла это просто за шантаж. К счастью, материалов для книги я не нашла.

Моя книга о русской поэзии была куплена в начале 1943 года левым издательством «Америкалее». В это время я начала переводить с русского и французского на испанский и зарабатывала достаточно, чтобы помогать родителям. В 1944 году я уехала от мужа, поселилась с братом Владимиром и его женой и начала брать переводы с английского, который выучила в процессе работы.

В 1944 году вышел мой сборник «Тени заката», по-испански; рассказы доказывают, что жизнь гнусна, грязна, что всё меряется на деньги и т.д. Эта книга показала мне абсурдность литературы без целеустремлённости, я снова стала чувствовать себя бесполезной.

Советское консульство в Уругвае было открыто в 1943 году, но у меня не было денег на проезд. Мысль стать журналисткой я оставила после того, как мне в одном журнале сказали, что нужно писать любую ложь, лишь бы за неё платили. У меня оставалось два желания — вернуться в СССР и сделать всё возможное, чтобы у других людей не могло быть такой молодости, какая была у меня.

В апреле 1945 года я заработала переводами так, что у меня оказались деньги или на отдых (я не отдыхала с 1941 года) или на поездку в Уругвай. Я поехала в Уругвай. Консул, В. В. Рябов, выдал мне семь анкет для прошений о гражданстве для всей семьи. В августе того же года я вернула заполненные анкеты свои и родителей, братья подали свои анкеты сами.

Моими друзьями в это время были красные испанцы и прогрессивные аргентинцы. Я обратилась к коммунисту М. Лопако с просьбой записать меня в партию. Он рекомендовал мне идти работать в «Славянский комитет», который в это время был ещё нелегальным. Кроме работы для жизни и работы в «Уньон Эслава» («Славянский союз»), я писала роман «Эмигранты».

В 1946 году в Аргентине было открыто литературное агентство, представлявшее московский «Пресслист», директор, уругвайский коммунист Лопес Сильвейра, пригласил меня в нём работать. В конце года я была выбрана на 2-м Славянском конгрессе Аргентины в Исполнительный комитет «Славянского комитета» (переименованного в «Славянский союз»). Издатель сообщил мне, что выходит моя книга о Пушкине, написанная в 1944 году.

Из-за кризиса в издательском мире дела агентства шли плохо. В начале 1947 года меня пригласили работать в «Арткино», представлявшее советские фильмы. В середине года мне как заведующей прессой и пропагандой «Славянского союза» было поручено организовать радиочас. Удалось провести только пять передач, после чего это было запрещено полицией. Работа по организации окончательно подорвала моё здоровье, я заболела мозговым переутомлением, два месяца вообще не была в состоянии работать.

Советские фильмы были уже неофициально запрещены; я временно перешла в отделение «Межкниги», потом — в контору, представлявшую «Интурист». В начале 1949 года К. В. Лакс предложил мне место в торгпредстве.

Работа «Славянского союза» всё время суживалась, хотя открытых репрессий не было и не ожидалось. Я решила уехать в одну из стран народной демократии, чтобы помогать там строительству социализма, пока мне не разрешат ехать на родину (в том, что я получу советское гражданство, не сомневался ни один из работников посольства).

23 марта 1949 года, в день открытия 3-го Славянского конгресса, полиция устроила провокацию, массовые аресты делегатов. Я приехала с запозданием, так как получала визу в Чехословакию, и попала в западню. В полиции меня продержали шесть часов, взяли отпечатки пальцев. 27 марта я уехала, через несколько дней к брату Владимиру, у которого я жила, пришли, чтобы меня арестовать.

Из-за арестов товарищи телеграммы обо мне не послали, и в Праге меня никто не встретил. Когда я пришла в «Славянский комитет», меня, несмотря на мои протесты и уверения, что мне нужно только какое-нибудь жильё и работа, поместили в гостиницу «Париж», оплачивали все расходы. Славянский комитет содержал меня, но работы не давал. По рекомендации Г. Менцера меня взяли переводчиком на испанский в «Центротекс». Из министерства информации мне давали переводы. Я оказалась в положении, прямо противоположном тому, в какое думала попасть: вместо лишений и чувства полезности, я оказалась в положении человека, каждый шаг которого оплачивается (у нас была привычка, что именно полезный труд и не оплачивается).

Короткое время я сотрудничала в журнале клуба советских граждан «В новую жизнь». Писала рассказы в журналы, их переводили на чешский и публиковали.

Приблизительно в марте 1950 года я написала письмо товарищу Сталину, прося паспорта и возможность вернуться. В декабре в консульстве мне было сказано, что моё прошение о гражданстве отклонено, но что я имею право его возобновить через год. Год исполнялся в конце августа — начале сентября 1951 года. В это время я заболела желтухой, была в больнице, выписалась до срока. Придя в консульство и попросив анкеты, я получила ответ, что со мной будут разговаривать, только если я представлю письма от родственников из Советского Союза. После этого я снова была вынуждена вернуться в больницу. Но я написала двоюродному брату, вернувшемуся в СССР в 1948 году, и надеялась, что он ответит. Он не ответил. Меня послали долечиваться в Карловы Вары. Я вернулась в Прагу, начала снова работать.

Княгиня Ольга Волконская